«Ты когда собирался поставить меня в известность?» — сказала я, и Андрей замер с ложкой у рта
Оскорбительно и тревожно чувствовать себя забытым.
Ни одного кадра, где была бы я. Даже случайно, даже где-нибудь сбоку. Странное, почти унизительное ощущение.
Тридцать один год рядом с человеком — и на стенде нет ни следа. Словно меня осторожно вырезали из его биографии тонкими ножницами: по плечу, по волосам, по руке, которой я когда-то держала его за локоть.
Я медленно набрала воздуха, так же медленно выпустила его, выпрямила спину и шагнула в зал.
Первой меня увидела Наталья. Она сидела у дальнего стола, держала бокал и на секунду замерла, будто не сразу поверила глазам. Потом едва заметно улыбнулась и коротко кивнула. Этого маленького жеста мне хватило, чтобы не остановиться и идти дальше.
Ирина стояла возле центрального стола и что-то быстро объясняла официанту. Рыжеватые волосы уложены, на ней бордовый костюм, на лацкане — брошь в форме цветка. Услышав мои каблуки, она обернулась — и лицо у неё сразу стало белее.
Без театральных вскриков, без красивой сцены. Просто румянец ушёл со щёк, а губы превратились в тонкую напряжённую линию.
— Добрый вечер, Ирина, — сказала я спокойно. — Зашла поздравить юбиляра.
Она приоткрыла рот, словно хотела что-то сказать, но слова не нашлись. Потом всё же выдавила:
— Марина, я… я не думала, что ты придёшь.
— Разумеется, не думала, — я улыбнулась. — Ты же меня не звала.
И, не дожидаясь ответа, прошла мимо неё к столам.
Андрей сидел во главе, в новом пиджаке, которого я раньше на нём не видела. Видимо, сестринский подарок. Он поднял взгляд, заметил меня — и вилка выпала из его пальцев, звонко ударившись о край тарелки.
— С юбилеем, Андрей Сергеевич, — произнесла я и протянула ему свёрток с портмоне.
Именно так: по имени-отчеству. Как посторонняя. Как случайная знакомая, которая забежала на пять минут выполнить обязанность приличия.
Он взял подарок двумя руками. Пальцы у него заметно дрожали. По залу тут же прошёл тихий шорох: часть гостей узнала меня, часть — нет, но даже незнакомые почувствовали, что воздух изменился. Те, кто понимал, переглядывались и опускали глаза.
Я села рядом с Натальей. Официант поставил передо мной бокал. Под скатертью Наталья крепко сжала мою ладонь и почти беззвучно сказала:
— Ты правильно сделала.
Я только кивнула. Снаружи старалась держаться ровно, а внутри всё мелко тряслось, будто от холода.
Потом поднялась Ирина. С тостом. Говорила она уверенно, складно, красиво. О том, какой Андрей замечательный брат, какой он душевный, мягкий, родной. Вспоминала, как они в детстве носились во дворе, как она провожала его в армию и плакала на перроне, как помогала ему готовиться к экзаменам в институт. Голос звучал поставленно, слова лились гладко, словно этот текст был заранее выучен и не раз отрепетирован.
Обо мне она не сказала ничего. Ни полслова.
Как будто не было этих тридцати одного года. Как будто ужины появлялись на столе сами, рубашки сами становились чистыми, дети сами выросли, а дом держался на невидимой силе, к которой я не имела никакого отношения.
Гости зааплодировали. Я сделала глоток вина. Оно оказалось кислым и не слишком хорошим, но горло пересохло так, что я всё равно проглотила.
После Ирины говорили другие. Коллеги, приятели по рыбалке, сосед дядя Олег, который всю жизнь путал моё имя. Кто-то вскользь бросил: мол, семья у тебя крепкая — жена, сыновья. Андрей молча кивнул и даже не поднял глаз от скатерти.
И тогда я подняла руку.
Разговоры стихли почти сразу.
Я встала, удерживая бокал обеими ладонями, чтобы никто не заметил, как дрожат мои пальцы.
— Я тоже хочу сказать несколько слов об этом человеке, — начала я. — Мы с юбиляром знаем друг друга тридцать один год. Я помню его двадцатидевятилетним. Тогда он ходил в ужасной клетчатой рубашке — жёлто-зелёной, такой, что на неё больно было смотреть, — и очень любил танцевать. Рубашку я потом потихоньку выбросила, а вот танцевать он так и не перестал.
По залу прошёл смех. Андрей упрямо смотрел в тарелку.
— За эти годы я успела узнать его по-настоящему. Он действительно добрый. И действительно мягкий. Иногда настолько мягкий, что не в состоянии произнести одно короткое, простое слово.
Наступила тишина. Тугая, звенящая, словно кто-то натянул в воздухе струну.
— Какое слово? — спросил кто-то из дальнего угла.
— Нет, — ответила я. — Самое обычное слово: нет. Когда его нужно сказать, а ты молчишь. Когда другие решают за тебя, кому быть рядом.