«Веру я забираю к себе» — заявила Светлана Сергеевна, раздавая распечатки о продаже дома и объявляя делёж денег
Это жестоко и унизительно, но ожидаемо.
— Ирина, подойдите сюда, пожалуйста.
Наверное, прозвучало у меня так, что спорить никому не захотелось. Потому что в горницу вошли все трое. Даже тётя Валерия, что до этого стояла за забором, приблизилась к крыльцу и замерла у окна.
Я вернулась к кровати, опустилась рядом с бабой Верой, наклонилась к её правому уху и произнесла громко, отчётливо — так, чтобы слышали и в комнате, и в сенях, и на улице:
— Вера Павловна, я сейчас спрашиваю при всех. Вы к кому хотите переехать — к Светлане в город или ко мне?
В доме стало так тихо, что слышно было, как кот скребёт когтями подоконник.
— К тебе, Наташенька.
Я не сразу выдохнула.
— Скажите ещё раз, пожалуйста. Чтобы никто потом не говорил, будто не расслышал.
— К Наталье хочу, — повторила она и перевела взгляд на Светлану. — Света, не сердись. Я к Наталье поеду.
— Вера! — Светлана Сергеевна резко подалась вперёд. — Ты что такое говоришь? У меня для тебя отдельная комната, отопление, тёплый санузел! А у неё двухкомнатная квартира, и там четверо живут!
— Я к Наталье, — в третий раз сказала баба Вера, уже устало, но твёрдо.
Я молча подняла оба пакета. Кота удалось снять с подоконника почти сразу: он даже не вырывался, только в тот же миг впился когтями мне в плечо, будто решил, что теперь спасаться будем вместе.
Пакеты я поставила у двери. Потом достала из своей сумки старую жестяную коробку из-под чая, ту самую, с потёртой крышкой, и высыпала всё содержимое на стол.
Квитанции рассыпались неровной кучей. Несколько бумажек соскользнули на пол.
— Раз уж я вам не родня, а человек со стороны, — сказала я, стараясь говорить спокойно, — тогда давайте считать как с чужой. Сто восемь почтовых переводов — восемьдесят восемь тысяч восемьсот гривен. Крыша — тридцать семь тысяч шестьсот. Печник — одиннадцать тысяч двести. Дрова за девять лет — двадцать четыре тысячи восемьсот. Колодец — шесть тысяч сто шестьдесят. Проводка и счётчик — девять тысяч двести. Два окна — шестнадцать тысяч восемьсот.
Я взяла последний листок и положила его сверху.
— Итого сто девяносто четыре тысячи пятьсот шестьдесят гривен. Всё подтверждено: даты, суммы, квитанции. Вычтите это из ваших «общих» денег и переведите мне на карту. После этого я действительно буду вам никем. И никаких претензий у меня не останется.
Андрей не отрывал взгляда от стола.
— Это уже шантаж, — сказал он глухо.
— Нет, Андрей. Это счёт. Шантаж — когда требуют лишнее. А здесь нет ни одной лишней гривны. Здесь только то, что я вложила в этот дом, пока вы чертили линии на ватмане.
Светлана Сергеевна посмотрела на меня так, словно увидела впервые.
— А дом? — спросила она уже совсем другим, чужим голосом. — Что теперь будет с домом?
— Дом принадлежит ей. Захочет — продаст. Не захочет — не продаст. Но четырнадцатого она никуда не поедет, потому что жить будет у меня. А решать за себя будет сама.
— Ты старуху украла!
— Я старуху спросила, — ответила я. — А вы за неё всё решили. Разницу чувствуете?
Андрей вышел на крыльцо и кому-то начал звонить.
Участковый приехал минут через сорок. Совсем молодой, в форменной рубашке и куртке поверх неё. Он проверил паспорта, посмотрел на пакеты у двери, на бабу Веру, на нас и тяжело вздохнул.
— Вера Павловна, вас кто-то заставляет уезжать? Силой увозят?
Она подняла голову.
— Нет, сынок. Я сама. Я к Наталье.
— Вы понимаете, куда едете? Осознаёте, что происходит?
— К Наталье еду, — сказала она уже, наверное, в третий или четвёртый раз за этот день. — Она внучка Даниила. Девять лет мне хлеб возит.
Участковый аккуратно сложил документы и повернулся к Андрею.
— Гражданин, бабушка дееспособная. Место проживания выбирает сама. Если вы считаете иначе — обращайтесь в суд. Это не ко мне.
И уехал.
Из Яготина мы выехали уже в начале седьмого. Сергей приехал за нами на своей старенькой «Ниве», потому что на автобус с двумя пакетами, бабой Верой и котом я бы просто не решилась.
Всю дорогу она держала рамку с фотографией на коленях и почти не отрывала глаз от окна.
— Наташ, — тихо сказала она, когда мы уже выезжали из села, — мы мимо кладбища поедем?
— Поедем.
— Ты скажи Сергею, пусть притормозит. Я маме скажу.
Сергей остановился у поворота. Баба Вера смотрела в сторону оградок секунд десять, может, чуть дольше. Потом кивнула, будто с кем-то договорилась.
Дома её кровать мы поставили в зале, за шкафом. Другого места просто не было: две комнаты, и те забиты жизнью под завязку. Полина сама, без просьб и уговоров, перенесла свои вещи на кухню и устроилась на маленьком диванчике.
— Мам, всё нормально, — сказала она. — Я же всё равно в основном только на выходные приезжаю.
Я кивнула, хотя прекрасно понимала, что нормально там ничего нет.
Кот в первую же ночь облюбовал Сергеев ботинок и уснул прямо в нём, свернувшись серым комком.
А я сидела на кухне в час ночи, пила чай с сушками и вдруг поняла одну очень неприятную вещь.
Я не знала, ради кого всё это сделала.
Ради бабы Веры, которая в собственном отцовском доме просила у меня разрешения? Или ради того, чтобы у Светланы Сергеевны сорвался план, чтобы её аккуратные квадраты на родовом древе не сложились так ровно, как она придумала?
Четырнадцатого сентября покупатель приехал в ЦНАП к десяти утра и прождал там целый час.
Прошло три месяца.
Дом в Яготине стоит пустой. Покупатель подождал две недели, а потом купил другое жильё в соседнем селе. А сорок тысяч гривен аванса Светлана Сергеевна, как говорят, возвращала ему частями и очень из-за этого нервничала, потому что кухню она уже успела заказать.
Мне от них никто не позвонил. Вообще никто. Ни единого раза.
Я могла бы набрать первой. Сказать что-нибудь вроде: «Давайте забудем юбилей, все были на нервах». У нас в родне всегда так и мирились: кто первый позвонил, тот автоматически и виноват. Но за три месяца я так и не набрала.
В общем семейном чате Светлана Сергеевна написала длинное сообщение. Там было про то, что я «увезла старуху, чтобы потом прибрать дом к рукам», и про то, что «люди всё видят». Двадцать три человека прочитали. Марина поставила сердечко. Алексей Сергеевич написал две строки: «Наталья, ты неправа. С семьёй так не поступают». Остальные не ответили ничего.
И вот это молчание я до сих пор перебираю в голове, как те квитанции на столе.
На самом деле из всей родни мне теперь звонит только тётя Валерия из Яготина. Раз в неделю обязательно. Она единственная тогда сказала вслух:
— Правильно сделала, девка.
Счёт мне, конечно, никто не оплатил. Ни гривны. Все квитанции я снова сложила в жестяную коробку, и теперь она стоит у меня на холодильнике — между банкой с крупой и пачкой заварки.
В ноябре Андрей прислал одно сообщение: «Тётя Наталья, если бабушка оформит на вас дарственную, мы обратимся в суд и будем оспаривать. Имейте в виду».
Ответить я могла. Но не стала.
А в конце ноября баба Вера за ужином вдруг сказала:
— Наташ. Давай я дом на тебя перепишу. Чего он там пустой стоит.
Я сделала вид, будто не расслышала. Она повторила. Я снова промолчала.
И молчу до сих пор. Уже вторую неделю.
Сама не могу понять почему. То ли потому, что тогда Светлана Сергеевна окажется права перед всей роднёй. То ли потому, что я боюсь признаться себе: вдруг эта мысль и правда где-то глубоко во мне уже сидела — ещё тринадцатого сентября, когда я снимала кота с подоконника.
Так мы и живём.
Баба Вера — за шкафом, у батареи. Её приёмник бубнит с утра до вечера. Полина спит на кухонном диванчике и уверяет, что ей удобно, а я делаю вид, что верю. Сергей в декабре сам починил колонку, потому что на новую теперь денег нет.
Кот привык. Только теперь он ходит не по двору, а за бабой Верой по квартире — все шесть шагов от шкафа до кухни и обратно.
Фотография шестьдесят первого года стоит у неё на тумбочке. Прадед Михаил, Иван с одной стороны, Даниил с другой, кепка набок, а между ними Вера в белом платке — двадцатитрёхлетняя, тонкая, молодая.
Каждый вечер она смотрит на этот снимок и называет их «ребята».
А то самое родовое дерево на ватмане, говорят, до сих пор висит у Светланы Сергеевны в зале.
Только я всё думаю об одном и том же.
У Светланы для неё действительно была бы отдельная комната. И батареи. И тёплый туалет. А у меня пожилой человек спит за шкафом, и моя дочь уже третий месяц ютится на кухне.
Может, я перегнула? Может, надо было взять восемьдесят тысяч гривен, промолчать, отвезти бабу Веру четырнадцатого туда, куда велели, и жить дальше спокойно? Они ведь ей всё-таки тоже не чужие. И комната у Светланы правда есть.
А может, я всё-таки права. Потому что в тот вечер они делили не дом. Они делили людей — на «своих» и «сбоку припёка».
И я до сих пор не знаю, какой ответ правильный.
Забрали бы вы её к себе в тесную двухкомнатную квартиру? Или оставили бы всё так, как было решено за неё?