«Не мясо ты привез, Андрей. Сосиски» — произнесла Наталья Викторовна и посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом, будто перед ней совсем чужой
Горько осознавать, как близкие становятся чужими.
— Мне нужен забор, примерно сорок метров, сплошной, из профнастила. Столбы металлические, высота — два метра, — произнесла Наталья Викторовна в трубку таким ровным тоном, словно заказывала не ограждение, а пару ящиков рассады к сезону.
— На когда планировать установку, Наталья Викторовна? — деловито уточнил Константин Николаевич.
— На июнь. Но есть одно условие. Вы приедете утром в субботу. Заранее мне не звоните, не предупреждайте. Я сама скажу, когда начинать.
Прораб не стал задавать лишних вопросов. Видимо, за годы работы он успел увидеть столько разных семейных историй, что давно перестал удивляться, почему одним людям забор нужен срочно, другим — тайно, а третьим — непременно в тот день, когда все будут на месте.
Все майские выходные Наталья Викторовна прожила так, будто никакого решения не было принято. Она, как прежде, вставала раньше всех, готовила завтрак, косила траву сразу на обеих частях участка, перемывала тарелки после отъезда родни, выслушивала Светлану, которая жаловалась на новую соседку по подъезду в городе, и терпеливо кивала Андрею, когда тот рассказывал про машину, снова требующую ремонта, а потом ненавязчиво заводил разговор о деньгах.
В этот раз она взаймы не дала. Сказала, что все ушло на удобрения и рассаду.
— Ну ты, Наталья, удивляешь, — протянул Андрей с чуть заметной обидой. — Раньше же всегда выручала.
Но дальше давить не стал. По его лицу было видно: он просто решил, что вернется к этому разговору позже, при более удобном случае.
Только Наталья Викторовна уже знала — этого «позже» она больше не допустит.
В первых числах июня, ровно за две недели до оговоренного дня, она достала старые доски, оставшиеся после прежнего разобранного забора, напилила из них несколько колышков и заново обозначила границу. Между кольями натянула бечевку, чтобы рабочие безошибочно поняли, где именно нужно копать ямы под столбы.
Этим она занялась поздним вечером. Родственники, приехавшие тогда еще в пятницу, уже спали. После недавнего дождя земля была мягкой, темной и влажной. От нее тянуло сырым июньским теплом, травой, листьями и чем-то живым, глубоким. Этот запах неожиданно действовал на Наталью Викторовну успокаивающе, будто сам участок без слов подтверждал: она все делает правильно.
Она ставила колышек за колышком, отмеряла расстояние старой потертой рулеткой и каждый раз, вгоняя очередной острый конец в землю, ощущала, как внутри становится спокойнее. Словно где-то за ее спиной медленно закрывалась дверь в комнату, где слишком долго кричали, требовали, суетились и не давали ей дышать.
И вот наступила последняя суббота перед тем днем, который она назначила Константину Николаевичу.
Снаружи это была самая обыкновенная суббота — одна из множества таких же дачных суббот, похожих друг на друга до мелочей. Но для Натальи Викторовны именно она стала окончательной чертой. Не потому, что кто-то произнес особенно обидную фразу или совершил нечто из ряда вон выходящее. Просто в ней за полтора года накопилось слишком много — как в бочке, куда долго льется вода, пока одна последняя капля не заставляет ее перелиться через край.
Андрей со Светланой приехали в пятницу вечером. С собой, как обычно, привезли три упаковки сосисок по акции и батон хлеба со скидкой. Светлана, едва войдя в дом, начала жаловаться, что в машине было невыносимо душно, и попросила включить вентилятор в спальне. Кондиционера на даче не было, а жару Светлана, по ее словам, переносила плохо.
Субботнее утро началось рано. В семь Андрей вышел на крыльцо, широко зевнул, потянулся и громко спросил, будет ли сегодня баня. Он собирался позвать вечером своего приятеля — тот тоже отдыхал неподалеку, на соседней даче.
— Баню быстро не растопишь, — ответила Наталья Викторовна, выжимая тряпку над тазом. — Дрова еще колоть надо.
— Ну так наколи, — бросил Андрей без всякого смущения. — Там делов-то.
И вернулся в дом досыпать.
Дрова она наколола сама. После третьего полена спину пронзила резкая боль, такая, что пришлось на несколько секунд замереть и ухватиться за колоду. Потом весь день поясницу тянуло и ломило, но Наталья Викторовна никому ничего не сказала. Ни пожаловалась, ни попросила помощи. Она уже давно поняла: просьбы в этом доме слышали только тогда, когда они исходили не от нее.
Днем, когда солнце поднялось почти в зенит и жарило затылок даже сквозь завязанную косынку, она стояла над морковной грядкой и выдергивала сорняки. Ряд был длинный, земля подсохла сверху коркой, пальцы ныли. В это время Светлана вышла на веранду в купальнике, устроилась в шезлонге с книгой и примерно через полчаса окликнула ее ленивым голосом:
— Наталья, сделай мне, пожалуйста, холодного чаю. Жара такая, ужас. Я бы сама, но вставать совсем не хочется.
Наталья Викторовна медленно выпрямилась. Посмотрела на грядку, где непрополотой оставалась еще добрая половина ряда. Потом перевела взгляд на Светлану, лежащую в шезлонге, и ничего не сказала. Просто пошла в дом.
На кухне, заваривая чай и остужая его водой из графина, она вдруг увидела свое отражение в оконном стекле. Уставшее лицо, с потемневшими под глазами тенями, с мелкими морщинами у век. Ей на секунду показалось, что эти морщины появились именно за последние полтора года. Разумом она понимала: так не бывает, лицо меняется постепенно, годами. Просто раньше она не разглядывала себя так внимательно и не задавалась вопросом, когда именно стала выглядеть такой измученной.
К вечеру солнце начало клониться к лесополосе, в воздухе появились комары, и Андрей занялся мангалом. Разложил угли, поковырялся у решетки, а потом заглянул в холодильник.
— У тебя же мясо было в морозилке, — сказал он, шаря по полкам. — Я на прошлой неделе видел. Дай кусок на шашлык.
— Я это мясо покупала себе. На неделю, — спокойно ответила Наталья Викторовна.
— Ну дай сейчас. Потом привезу, отдам.
Она прекрасно знала, что не привезет. Такие обещания звучали уже десятки раз. Они произносились легко, без злого умысла, почти автоматически, а потом так же легко исчезали в потоке чужих дел, забот и удобных забывчивостей. Но в тот вечер отказ почему-то показался ей тяжелее, чем уступка. Наталья Викторовна открыла морозилку, достала мясо и молча передала Андрею.
Шашлык готовился долго. Дым тянулся низко, стелился над грядками, цеплялся за кусты смородины, впитывался в белье на веревке. Светлана тем временем снова заговорила о маникюре. Она сидела за столом, вытянув перед собой руки, и внимательно рассматривала ногти.
— Наталья, я думаю, может, завтра с утра заедем в «Ирис» перед отъездом? У меня ногти уже совсем облезли. Работа, сама понимаешь, постоянно в перчатках, руки страдают.
— Завтра у меня дела, — сказала Наталья Викторовна.
Светлана подняла на нее глаза с искренним недоумением.
— Какие еще дела? Ты же на даче. Куда тебе тут спешить?
Вопрос прозвучал легко, почти беззаботно. Но именно эта легкость и задела Наталью Викторовну сильнее, чем прямое хамство. В этих словах было все: уверенность, что у нее не может быть своей жизни, своих планов, своих границ; что ее время существует только для того, чтобы кому-то что-то подать, принести, сварить, отвезти, уступить.
Она ничего не ответила. Но в тот момент поняла: решение, принятое еще зимой, теперь стало окончательным уже не только на бумаге и не только в мыслях. Оно осело внутри твердо, как камень.
Ночью Наталья Викторовна почти не сомкнула глаз. Лежала в темноте и слушала дом. В соседней комнате посапывал Андрей, иногда коротко похрапывая. Старая кровать поскрипывала каждый раз, когда Светлана переворачивалась с боку на бок. Где-то под окном шуршали листья, изредка звякала посуда на кухне — наверное, от сквозняка.
Наталья Викторовна смотрела в потолок и думала о том, что утром приедет бригада.
Она специально назначила установку не на субботу, а на воскресенье. Не потому, что так было удобнее рабочим. Просто она знала: в воскресенье Андрей и Светлана еще будут здесь. Значит, разговор, который она откладывала полтора года, случится сразу. Не получится снова отодвинуть его, сделать вид, что сейчас неподходящий момент, промолчать до следующих выходных.
Воскресное утро выдалось ясным, почти прозрачным. На небе не было ни одного облака. Только легкая молочная дымка лежала над грядками — такая бывает в начале лета после теплой ночи, когда земля еще хранит вчерашнее тепло, а воздух уже свежий и влажный.
Наталья Викторовна поднялась в пять. Обычно она вставала около шести, но в этот день лежать было невозможно. Первым делом вышла на участок и проверила линию, отмеченную колышками и натянутой бечевкой. Все стояло ровно, как она оставила две недели назад. Веревка слегка провисла от росы, но граница читалась ясно.
Потом она вернулась в дом, прошла на кухню и достала кастрюлю. Не ту небольшую, в которой обычно варила сосиски для родственников, а большую эмалированную — старую, с отколотым пятном на боку. Эта кастрюля досталась ей еще от матери, и Наталья Викторовна почему-то всегда берегла ее, хотя вещь давно была не новой.
Она насыпала рис, несколько раз промыла его, пока мутная вода не стала почти прозрачной, и поставила на плиту. Затем достала кабачки, морковь и лук — все со своей грядки. Нарезала ровными кубиками, высыпала на сковороду, добавила немного масла и совсем чуть-чуть соли.
По кухне поплыл запах тушеных овощей. Простой, домашний, без всяких изысков. Так пахнет не праздничное застолье, не воскресный пир для гостей, а обычный завтрак человека, который сам себя кормит и не собирается изображать изобилие для тех, кто привык пользоваться чужим.
Наталья Викторовна не стала доставать ни сыр, который покупала отдельно для себя, ни колбасу, ни банку джема, который так любила Светлана. Даже хороший хлеб оставила в шкафу. На стол она положила только вчерашний батон со скидкой — тот самый, что привез Андрей.
К семи утра рис был готов, овощи дошли до мягкости. Наталья Викторовна вынесла тарелки на веранду, разложила в каждую порцию риса аккуратной горкой, сверху добавила тушеные кабачки с морковью и луком. Поставила чайник, заварила самый обычный пакетированный чай, не трогая листовой, который обычно оставляла для себя.
После этого она присела на крыльцо и стала ждать.
Первым проснулся Андрей. Было около половины восьмого, когда он вышел на веранду в растянутой майке, сонно потянулся, почесал затылок и посмотрел на стол.
— А что это у нас сегодня на завтрак? — спросил он, склонившись над тарелкой.
— Рис с овощами, — ответила Наталья Викторовна.
— А сосиски где? Мы же привозили.
— Сосиски вчера съели. Мясо ушло на шашлык. Больше я ничего не покупала.
Андрей нахмурился, но сел. Взял вилку, ковырнул рис, попробовал и недовольно пожал плечами.
— Как-то скромно сегодня.
Светлана появилась чуть позже. Вышла в халате, с распущенными волосами, еще не до конца проснувшаяся. Остановилась у стола, посмотрела на свою тарелку, затем на Наталью Викторовну, потом снова на тарелку.
— А сыр где? — спросила она без обиняков. — У тебя же в холодильнике был сыр.
— Это мой сыр, — ровно произнесла Наталья Викторовна.
На веранде повисла тишина. Такая плотная, что стало слышно, как на соседнем участке залаяла собака, а в кустах смородины зашуршала какая-то птица.
— Ну ты даешь, — наконец сказала Светлана, садясь за стол. — Мы же здесь все общее. Зачем ты так?
Наталья Викторовна не стала спорить и ничего не объяснила. Она только налила себе чаю, взяла вилку и спокойно принялась есть свою порцию риса.