«Не мясо ты привез, Андрей. Сосиски» — произнесла Наталья Викторовна и посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом, будто перед ней совсем чужой
Горько осознавать, как близкие становятся чужими.
Она смотрела не на сидящих напротив родственников, а куда-то дальше — поверх их плеч, туда, где над яблоневыми кронами еще держался прозрачный парок утренней влаги.
Внутри у нее было непривычно ровно. Не пусто, не больно, не обидно, как бывало раньше, а именно ровно. Будто где-то глубоко в груди заработал тихий двигатель, который много лет стоял без движения, и она наконец решилась повернуть ключ.
Ровно в восемь пятнадцать за калиткой послышалось урчание мотора. Через несколько секунд на дорогу перед участком вырулил белый грузовой микроавтобус с синей надписью «Строй-Сервис» на борту.
— Это еще кто приехал? — Андрей приподнялся со стула и нахмурился.
— Ко мне, — спокойно ответила Наталья Викторовна.
Она поднялась из-за стола, неторопливо вытерла руки о полотенце, которое висело на перилах веранды, и пошла к калитке.
Первым из машины вышел прораб — Константин Николаевич. Он поздоровался, коротко уточнил, с какого места начинать, и Наталья Викторовна без лишних пояснений показала рукой на вбитые в землю колышки. Между ними была натянута бечевка — та самая линия, которая отделяла ее половину участка от половины родственников.
Трое рабочих начали разгружаться. Из кузова вынесли металлические столбы, завернутые в пленку, рулоны профлиста, мешки со смесью, инструменты. Железо звякало о железо, звук разлетался по утреннему саду и вспугивал воробьев, сидевших в ветках ближайшей яблони.
Андрей вышел на крыльцо, как был — в старой майке и домашних штанах. Он остановился на верхней ступеньке и несколько секунд молча смотрел, как мужчины переносят столбы к разметке.
— Наталья, что они собираются делать? — спросил он, хотя по его лицу было понятно: ответ он уже знает.
— Ставят забор, — сказала она.
— Какой еще забор? — Андрей резко спустился на одну ступень ниже. — Мы же его убрали. У нас теперь один общий участок.
— Был общий, — ровным голосом поправила Наталья Викторовна. — Теперь снова будет разделен. По границе, как в кадастровом плане.
На крыльце появилась Светлана. Она выбежала из дома в халате, с растрепанными после сна волосами и недовольным, еще не до конца проснувшимся лицом.
— Ты это сейчас серьезно? — спросила она, и в ее голосе внезапно прорезалась такая визгливая нота, какой Наталья Викторовна прежде за ней почти не слышала.
— Абсолютно, — ответила она.
Рабочие тем временем уже выставляли первый столб. Один держал его вертикально, второй проверял уровень, третий готовил яму к заливке.
— Да ты совсем, что ли? — Светлана шагнула ближе. — Мы семья! Родные люди! Как можно так поступать со своими?
Наталья Викторовна посмотрела на нее без злости. Даже удивилась, что злости нет. Еще вчера она, наверное, сорвалась бы, начала бы доказывать, вспоминать, оправдываться. А сегодня слова выходили спокойно, будто давно были заготовлены и просто ждали своего часа.
— Полтора года я выпалывала ваш борщевик, — сказала она. — После каждого вашего отъезда я отмывала кухню и собирала посуду. За теплицу платила я, хотя пользовались ею вы вместе со мной, а вернули вы только часть денег. На шашлык я доставала свое мясо, потому что вы обычно привозили дешевые сосиски по акции.
— Ну извини, мы не богачи, — попытался возразить Андрей. — У нас тоже свои траты есть.
— У меня они тоже есть, Андрей, — Наталья Викторовна впервые за долгое время назвала его так, как называла в детстве, когда они еще бегали по этому самому участку с мячом и спорили из-за яблок. — Только я свои расходы несла молча. А вы сделали вид, что так и должно быть.
Первый столб уже стоял в земле. Рабочий наклонил ведро, и в яму густо потек цементный раствор. Мокрая смесь булькала, оседала вокруг металла, заполняла пустоты. Этот звук почему-то показался Наталье Викторовне почти успокаивающим. Как будто происходящее становилось не просто решением в ее голове, а настоящим фактом, закрепленным в земле.
— Ты хоть понимаешь, что творишь? — Светлана подошла почти к самой линии, где еще утром не было никакой видимой границы, а теперь торчал свежевкопанный столб. — Ты из-за забора семью ломаешь.
— Не я ее ломаю, — ответила Наталья Викторовна. — Если семья и развалилась, то гораздо раньше. Просто пока не было забора, это легче было не замечать.
Андрей молчал. Он переводил взгляд с жены на сестру, с сестры на рабочих, потом снова на металлический столб. На лице у него застыло странное выражение — то ли растерянность, то ли позднее понимание, которое пришло уже тогда, когда изменить почти ничего нельзя.
Работа шла без остановки. Столб за столбом вставал на свое место, ямы заливали раствором, рабочие проверяли уровень, поправляли линию, отходили на пару шагов, смотрели со стороны. Когда первые опоры начали схватываться, мужчины принялись крепить серые листы профнастила — ровные, одинаковые, без вмятин и царапин.
Сначала Андрей и Светлана еще пытались спорить. Они вспоминали какие-то общие вложения, говорили о теплице, о том, что мать Андрея, тетя Валентина, всегда мечтала, чтобы дети держались вместе, не делили каждую мелочь и помогали друг другу. Светлана повторяла, что так не поступают с родными. Андрей то соглашался с женой, то замолкал на полуслове.
Но спор постепенно выдохся. Наталья Викторовна больше не вступала в перепалку. Она стояла в стороне и следила за тем, как бригада ставит ограждение, только иногда подходила к Константину Николаевичу и показывала, где линия ушла чуть неровно или где лист нужно подтянуть плотнее.
К полудню половина забора уже была готова. Серая металлическая стена рассекла участок на две части. Если судить по документам — совершенно равные. Если же смотреть глазами хозяйки, которая каждый день косила траву, поливала грядки, подвязывала помидоры и выдергивала сорняки, — совсем не равные.
По одну сторону оставались ухоженные грядки, теплица, ровная дорожка и клумба. По другую — бурьян, крапива, запущенные кусты и некошеная трава, в которой терялись старые кирпичи и пластиковые ведра.
Светлана ушла в дом. Через открытое окно было слышно, как она резко двигает дверцы шкафа, хлопает ящиками, что-то швыряет на кровать. Эти звуки долетали до улицы так отчетливо, будто она нарочно старалась, чтобы ее слышали.
Андрей остался возле нового забора. Он положил ладонь на холодный металл и долго стоял так, словно пытался на ощупь убедиться, что все это происходит на самом деле.
Когда рабочие отошли перекусить и во дворе ненадолго стало тихо, он заговорил почти шепотом:
— Наталья… и как нам теперь быть?
Она посмотрела на него спокойно.
— Так же, как раньше. До того, как вы решили снести старую ограду.
— Но там же… — Андрей кивнул в сторону своей половины. — Там ведь все заросло. Сама видишь.
— Теперь это ваша забота, Андрей. Я полтора года заботилась за всех.
Он ничего не сказал. Только опустил голову, убрал руку с забора и медленно пошел к дому. Спина у него сгорбилась, плечи как будто стали уже. Наталья Викторовна раньше не замечала в нем этой усталой, почти старческой сутулости.
К середине дня ограждение было почти закончено. Оставалось прикрутить несколько последних листов возле калитки и подровнять край. Рабочие действовали быстро, слаженно, без лишних разговоров. Дрель визжала, саморезы уходили в металл, листы вставали один за другим, закрывая прежнюю открытую границу плотной серой полосой.
Ближе к вечеру Светлана вышла из дома с сумками. Лицо у нее было жесткое, губы сжаты в тонкую линию. Она молча донесла вещи до машины, бросила их в багажник, с силой захлопнула крышку, потом села на пассажирское сиденье. Уже из открытого окна, не глядя на Наталью Викторовну, она крикнула:
— Мы уезжаем. Надеюсь, ты теперь довольна.
Наталья Викторовна не ответила.
Машина дернулась с места, выкатилась за ворота и скрылась за поворотом проселочной дороги. За ней поднялось легкое облачко пыли. Оно долго висело над травой у обочины, медленно расползалось и только потом осело.
Андрей уехал следом, но перед этим на несколько секунд задержался у калитки. Он обернулся и посмотрел на сестру. Она стояла возле нового забора, скрестив руки на груди, не отворачиваясь и не пряча взгляда.
— Мы еще поговорим об этом, — сказал он.
— Хорошо, — ответила Наталья Викторовна.
Он сел в машину, захлопнул дверцу и тоже уехал.
На участке остались только она и рабочие, которые как раз закрепляли последний лист профнастила возле калитки. В том самом месте, где когда-то висела старая деревянная табличка с номером дома. Ее сняли вместе с прежним забором полтора года назад, и с тех пор место у входа выглядело голым, словно дом лишился части имени.
Когда работа была закончена, Наталья Викторовна подошла к Константину Николаевичу, рассчиталась, внимательно пересчитала купюры, поблагодарила бригаду. Мужчины собрали инструменты, загрузили остатки материалов в машину, еще раз осмотрели линию забора и поехали к воротам.
Белый грузовичок вырулил на дорогу, мотор затих вдали, и вскоре Наталья Викторовна осталась совсем одна.
Она медленно прошла вдоль своей половины сада. Теперь ее границы снова были ясными, видимыми, осязаемыми. Грядки с морковью, аккуратная теплица с помидорами, кусты смородины, клумба с флоксами — все осталось на своих местах. Ничего внешне не изменилось, кроме одного: между этим ухоженным пространством и заросшей частью родственников поднялась глухая металлическая стена.
Эта стена не просто делила землю. Она будто отделяла один порядок жизни от другого.
Наталья Викторовна подошла ближе и провела ладонью по новому профлисту. Металл был гладкий, в тех местах, куда попадало солнце, — чуть нагретый, а в тени — прохладный. На срезе пальцы зацепили едва заметную шероховатость, мелкие заусенцы, оставшиеся там, где рабочие подгоняли лист по размеру.
За соседним забором послышались голоса. Это были дачники, снимавшие дом через пару участков: муж, жена и двое детей. Каждое лето они приезжали на выходные, жарили что-то на мангале, смеялись, поздно вечером пели под гитару и потом долго извинялись перед соседями за шум.
— Наталья Викторовна, здравствуйте! — крикнул женский голос из-за яблонь. Похоже, это была Людмила Ивановна, соседка, которая, видимо, решила узнать, что за шум и машины весь день были у них во дворе. — У вас все нормально? Мы слышали, тут стройка какая-то шла.
Наталья Викторовна стояла возле свежего забора, от которого еще слегка пахло краской и нагретым металлом. Она слышала знакомый голос, но у нее не появилось желания идти к соседям, открывать калитку, объяснять, пересказывать, кто что сказал и почему все дошло до такого.
Внутри была странная тишина. Не тяжелая, не давящая, не такая, от которой хочется плакать. Скорее похожая на ту, что наступает в доме после выключения надоедливого механизма, который долго гудел, раздражал, мешал думать и наконец замолчал.
Она еще раз коснулась ладонью металлической поверхности, задержала пальцы на стыке двух листов и только потом повернулась в сторону соседского участка. Саму Людмилу Ивановну видно не было — голос доносился откуда-то из-за яблонь и кустов.
— Все в порядке, Людмила Ивановна, — ответила Наталья Викторовна. — Просто забор поставили.
— Ну и правильно, — донеслось в ответ после короткой паузы. — Если что, заходите. Чаю попьем, поговорим.
Наталья Викторовна ничего не сказала. Не потому, что не хотела быть вежливой. Просто слов на этот день у нее уже почти не осталось.
Она стояла у новой ограды и смотрела, как солнце постепенно клонится к вечеру. Свет становился мягче, тени от яблонь вытягивались по траве, на теплице вспыхивали оранжевые отблески. Где-то в кустах снова зашуршала птица, над грядками пролетела пчела, вдалеке хлопнула чья-то калитка.
Наталья Викторовна подумала, что завтра надо будет докосить траву на своей стороне, полить помидоры в теплице, проверить морковь и, возможно, наконец пересадить флоксы. Они давно просились на новое место, к солнечному краю клумбы, но раньше на это все никак не находилось ни времени, ни сил.
Теперь время, кажется, появилось. И силы тоже.