«Может, уже хватит говорить от его имени?» — Татьяна Алексеевна опустила взгляд и вышла
Горько признать чужую заботу и бессмысленно сопротивляться.
Даниил стоял перед зеркалом в гостиничном номере и в который раз пытался привести в порядок галстук.
Узел упорно ложился неровно. Он потянул ткань резче, затянул сильнее, но воротник тут же неприятно сдавил горло. С утра в висках глухо пульсировала боль. То ли из-за бессонной ночи, то ли из-за мысли, что уже через несколько часов он станет мужем.
Даниил раздражённо дёрнул галстук, ослабляя узел.
— Дай, я помогу.
В зеркале появилось её отражение.
У двери стояла Татьяна Алексеевна. На ней было тёмно-синее платье, волосы уложены аккуратно, без единой выбившейся пряди. В руках она держала маленькую белую коробку, перевязанную тонкой лентой.
Даниил скривился.
— Не нужно.
Но она не сдвинулась с места.
— Даниил…
— Я справлюсь сам.
Татьяна Алексеевна несколько мгновений молча смотрела на него, затем всё-таки вошла. Поставила коробочку на столик — рядом с телефоном и ключами от номера.
От неё тянуло знакомыми духами. Теми самыми, терпкими, чуть резкими, которые он помнил с детских лет. Даниил никогда не выносил этот запах.
— Это бутоньерка твоего отца, — тихо сказала она. — Он когда-то оставил её для особенного дня. Ему хотелось, чтобы на своей свадьбе ты надел именно её.
Даниил усмехнулся — сухо, почти зло.
— Вы опять лучше всех знаете, чего он хотел?
Татьяна Алексеевна промолчала.
— Может, уже хватит говорить от его имени?
Она опустила взгляд.
— Хорошо.
И вышла.
Даниил ещё какое-то время смотрел на закрытую дверь. Потом всё же взял коробочку и открыл.
Внутри лежала белая роза с тёмно-зелёным листком. На одном лепестке дрожала прозрачная капля воды.
Он захлопнул крышку и сунул коробку во внутренний карман пиджака. Прикалывать бутоньерку не стал.
Потому что прекрасно понимал: принять этот подарок — значит признать хотя бы крошечную часть того, что он много лет упрямо не желал признавать.
Татьяна Алексеевна не была его матерью.
Во всяком случае, именно так считал Даниил.
Его настоящую маму звали Марина Сергеевна. Она умерла, когда ему исполнилось три года.
Так он был уверен все двадцать четыре года своей жизни.
Наталья Павловна Смирнова, бабушка по отцовской линии, ушла из жизни ещё раньше. А о матери отец рассказывал мало: мол, когда Даниил был совсем ребёнком, она уехала, потом тяжело заболела и через несколько лет умерла в другом городе.
Подробности он впервые услышал в четырнадцать.
До этого в памяти оставались лишь отдельные, разрозненные картинки. Женский голос. Мандариновый запах. Красный шарф. Тёплая ладонь, которая ложилась ему на макушку.
Фотографий матери дома почти не хранилось.
Отец объяснял это просто:
— После её смерти я не мог на них смотреть.
Когда Даниил однажды спросил, где она похоронена, отец ответил уклончиво:
— Далеко. Там, где она жила последние годы. Мы тогда уже почти не общались.
Больше Даниил не задавал вопросов.
Ему было четырнадцать. Он и без того часто сердился на отца, но тема смерти матери казалась чем-то таким, к чему нельзя прикасаться лишний раз.
Через полтора года отец привёл в дом Татьяну Алексеевну.
Ей было сорок три. Она преподавала математику в школе. Невысокая, спокойная, с серыми глазами и тихим голосом.
Даниил невзлюбил её почти сразу.
Не потому, что она была грубой или пыталась командовать. Нет, как раз наоборот. Она старалась держаться в стороне. Готовила еду. Стирала. Наводила порядок. Если он возвращался поздно, не устраивала расспросов. Когда заболевал, просто оставляла у его двери чай и лекарства.
Но для Даниила всё это ничего не значило.
Она оставалась женщиной, которая заняла чужое место. Место его матери.
Однажды, в восьмом классе, он принёс сразу две двойки по алгебре. Татьяна Алексеевна села рядом за кухонный стол.
— Покажи тетрадь.
— Не хочу.
— Ладно. Тогда разберём завтра.
Он швырнул тетрадь на стол.
— Вы мне не мать.
Она подняла на него глаза. Несколько секунд молчала.
— Я знаю.
И снова склонилась над стопкой ученических работ, которые проверяла.
Минут через десять Даниил сам подтолкнул к ней учебник.
— Вот это я не понял.
Она взяла карандаш.
— Давай посмотрим ещё раз.
Такие вечера повторялись много раз. Постепенно по алгебре у него появились четвёрки.
Но неприязнь к Татьяне Алексеевне не исчезла. Она просто стала привычной, как старая вещь, которую давно пора выбросить, но рука всё не поднимается.
В две тысячи девятнадцатом году погиб отец.
Авария случилась на трассе Киев—Чернигов. Гололёд. Встречная фура. Несколько секунд — и прежняя жизнь закончилась.
Даниил тогда доучивался в институте в Киеве. На похороны он приехал всего на два дня.
После прощания Татьяна Алексеевна подошла к нему.
— Дом остаётся тебе.
Он посмотрел на неё настороженно.
— А вы?
— Заберу свои вещи.
— Хорошо.
Она немного помолчала.
— Если что-то понадобится, позвони.
Даниил кивнул.
Но так ни разу и не позвонил.
Через несколько дней риелтор сообщил ему, что Татьяна Алексеевна официально отказалась от своей супружеской доли в доме. Она не попросила ни денег, ни части имущества, ни какой-либо компенсации.
Даниил продал дом, добавил собственные сбережения и купил квартиру в Полтаве.
О Татьяне Алексеевне он тогда почти не думал.