«Ты это не бери. Там перец» — Андрей, не повернувшись к Полине, тихо прошептал, и она застыла

Тревожно и обидно, как легко всё запуталось.

Но и просить тебя уйти я тоже не хочу.

Полина едва заметно кивнула. Ужин мы доели почти без слов. Потом она поднялась, собрала тарелки и ушла на кухню, а я перебрался в комнату. Включил телевизор, хотя в экран почти не смотрел. Просто сидел в кресле и прислушивался, как за стеной звякает посуда, как льётся вода, как она открывает и закрывает шкафчики.

Заснуть той ночью у меня не вышло. Я долго ворочался, потом встал и вышел в гостиную. Зажёг торшер. На полке стоял старый альбом с фотографиями — тот, который мы начали заполнять ещё в первые месяцы после свадьбы. Я снял его, опустился на диван и раскрыл.

На первой странице были мы в день свадьбы. Полина — в белом платье, я — в костюме, оба совсем молодые, с такими лицами, будто впереди не жизнь, а сплошной праздник. Я вдруг вспомнил, как мы тогда кружились в небольшом кафе, а гости смотрели на нас и улыбались. Дальше шли снимки из нашей первой квартиры: пустая комната, надувной матрас, чемодан у стены. Мы сидим прямо на полу и строим планы. Полина смеётся, а я, помню, уверяю её, что у нас всё обязательно получится.

Я переворачивал страницы одну за другой. Вот мы у моря. Вот на даче у её родителей. Вот с друзьями за столом. Почти на каждом снимке мы рядом. И почти везде смотрим друг на друга так, будто вокруг больше никого нет. Я закрыл альбом, вернул его на полку и пошёл на кухню выпить воды.

Когда я вернулся в спальню, Полина уже спала. Лежала на правом боку — как всегда. Я остановился у кровати и долго смотрел на неё. Двадцать восемь лет вместе. Почти целая жизнь. И я никак не мог понять, способен ли одним движением перечеркнуть всё, что было между нами.

На следующий вечер я набрал сына. Максим жил в другом городе, работал программистом и приезжал нечасто. Рассказывать ему о происходящем я не собирался. Мне просто нужно было услышать его голос.

— Пап, привет! — бодро сказал он. — Как вы там?

— Нормально, — ответил я. — А ты как?

— Работаю. Всё в порядке. Мама дома?

— Дома. Сейчас дам ей трубку.

Я передал телефон Полине. Она говорила с ним минуты три: смеялась, расспрашивала о работе, о делах, о здоровье. Потом вернула телефон мне.

— Хороший он у нас, — тихо сказала она.

— Да, — согласился я.

И мы снова замолчали. Только теперь в этом молчании уже не было прежней злости.

На другой день я решил не ехать на объект. Позвонил Денису и сказал, что беру выходной. Он не стал задавать лишних вопросов. Я остался дома. Полина удивилась, но промолчала. Она собиралась к матери, а я вдруг предложил:

— Давай выйдем вместе.

Она посмотрела на меня с осторожностью.

— К маме?

— Нет. Просто пройдёмся.

Мы вышли около десяти утра. На улице было морозно, но светило солнце. Снег ещё не выпал, зато лужи покрылись тонкой коркой льда. Мы шли рядом — не за руки, но и не на расстоянии. Разговаривали о пустяках: о соседях, о подорожавших продуктах, о том, что окна пора бы заменить до настоящих холодов. Обычная бытовая болтовня. Но главное было в другом: мы снова говорили.

Когда дошли до парка, Полина вдруг остановилась.

— Сергей, я хочу, чтобы ты знал, — сказала она. — Я больше с ним встречаться не буду. Даже если ты сейчас не можешь мне поверить.

— Я верю, — ответил я после паузы. — Только дело не в этом.

— А в чём тогда?

— В том, чтобы ты оставалась со мной не из чувства долга. Не потому, что так правильно. А потому, что сама этого хочешь.

Она опустила глаза, потом снова посмотрела на меня.

— Я хочу, — сказала она. — Правда хочу.

Я смотрел на неё: старая куртка, шапка, которая мне никогда не нравилась, хотя я об этом не говорил. И вдруг понял простую вещь — я всё ещё люблю эту женщину. Даже после боли, злости и обиды.

— Пойдём домой, — сказал я.

Полина кивнула, и мы повернули обратно.

Дома мы сели на кухне. Она держала кружку обеими руками, как делала всегда, когда мёрзла или нервничала. Я смотрел на эти её пальцы, на привычное движение, и мне становилось странно: всё это было таким знакомым, таким родным. Моим.

— Знаешь, — начала она, не поднимая глаз, — я ведь не сразу поняла, что это уже не просто дружба. Мне казалось, мы просто общаемся. А потом…

— Что потом?

— Потом я поймала себя на том, что жду его. Каждый день. Прислушиваюсь к шагам, смотрю на дверь. И вот это меня испугало сильнее всего.

Я молчал. Потому что чувствовал: сейчас она не выкручивается и не придумывает оправданий. Она говорит как есть.

— Я не пытаюсь себя выгородить, — добавила Полина. — Просто хочу, чтобы ты понял.

— Понимаю, — сказал я. — Но легче от этого не становится.

— Знаю.

С тех пор прошло две недели. Мы по-прежнему живём вместе. И всё равно будто учимся быть вместе заново. Иногда получается. Иногда снова становится тяжело. Я не знаю, к чему мы в итоге придём. Но уверен в одном: если бы тогда, на юбилее, я сделал вид, что ничего не заметил, всё стало бы только хуже.

А вы бы заметили? Или тоже предпочли бы сделать вид, что ничего не услышали?