«Икра пропала» — сказала я, уставившись на его стакан и припомнив недавний визит его мамы
Это было ужасно подло и совершенно неприемлемо.
Мама тем временем сразу принялась расспрашивать про Матвея. Я поставила на стол тарелки, разложила приборы, переложила икру в маленькую вазочку и весь обед внутренне ждала, что кто-нибудь заметит подвох и спросит: «А что это у вас за икра такая?» Но никто ничего не сказал. Только мама, внимательно посмотрев на меня, тихо уточнила:
— Ты чего такая бледная?
— Устала просто.
— На работе завал?
— Да, много всего.
Андрей в тот день будто нарочно старался выглядеть идеальным мужем. То подаст что-то, то уберёт со стола, то засмеётся над отцовской шуткой, то сам заведёт разговор про машины. Я наблюдала за ним и всё думала: ведь он прекрасно понимает, что происходит. Понимает до последней мелочи. Просто ему удобнее делать вид, будто ничего особенного нет.
После ужина мама осталась со мной на кухне, помогла перемыть посуду и, когда отец уже не мог нас слышать, спросила снова:
— У вас с Андреем правда всё в порядке?
— В порядке.
— Юля, точно?
— Мам, ну правда нормально.
Она мне не поверила, это было видно по глазам. Но расспрашивать дальше не стала. И за это я была ей по-настоящему благодарна.
Ночью я лежала без сна и слушала, как отец храпит в комнате Матвея, а сам Матвей сопит у нас на диване. И чем дольше я лежала, тем сильнее сердилась на себя. Всё из-за какой-то банки. Обычной банки, о которой, казалось бы, через неделю и вспоминать смешно. Но я не забывала. Она сидела во мне, как заноза.
На следующей неделе, в четверг, Валентина Павловна позвонила сама. Я взяла трубку сразу, хотя меньше всего хотела с ней разговаривать. Не ответить было бы уже совсем некрасиво.
— Юлия, здравствуй. Ты в субботу не занята?
— Нет, свободна.
— Тогда выручи меня, пожалуйста. В воскресенье Марина приедет со своими, я одна не справлюсь. Надо ещё сервиз достать и перемыть, он у меня с прошлого года в шкафу стоит.
— Хорошо, — сказала я.
Андрей сидел рядом, уставившись в телевизор. Когда я закончила разговор и положила телефон, он, даже не обернувшись, произнёс:
— Спасибо.
Я промолчала.
В субботу я приехала к одиннадцати. Валентина Павловна открыла дверь в фартуке. На кухне у неё уже всё было приготовлено и разложено по местам: миска с мукой, яйца, кочан капусты, мясо для начинки, противни. Я сняла обувь и прошла за ней. Работали мы почти без разговоров, и, честно говоря, так было легче. Я шинковала капусту, она возилась с тестом. Обменивались только короткими фразами: «подай», «убери», «накрой полотенцем», «поставь сюда». Так незаметно прошло, наверное, часа полтора.
Потом она кивнула на шкафчик:
— Достань сервиз. Верхняя полка, за стеклом.
Я открыла дверцу и аккуратно вынула коробку. Сервиз оказался старенький, белый, с тонкой синей полоской по краю: шесть чашек и шесть блюдец. Я стала мыть всё по очереди и расставлять на полотенце, чтобы стекла вода. Валентина Павловна в это время занималась противнем и что-то спросила у меня — кажется, о Марине, во сколько та собирается приехать. Я ответила, что не знаю, и как раз взяла последнюю чашку.
Взяла неудачно, двумя пальцами за ручку. Фарфор был мокрый, скользкий. Я уже почти донесла чашку до полотенца, но она выскользнула, ударилась о край раковины и с сухим звоном раскололась на три куска. Ручка отлетела отдельно и осталась на дне мойки.
На кухне сразу сделалось глухо и пусто. Только вода из крана продолжала мерно капать.
— Ой… — выдохнула я. — Простите, пожалуйста. Я случайно.
Валентина Павловна повернулась. Сначала посмотрела на осколки, потом на меня. Лицо у неё стало неподвижным, будто с него разом стерли все выражения.
— Это была моя любимая чашка, — сказала она.
— Я куплю такую же. Найду, правда. Обещаю.
— Таких уже давно не делают, — ответила она и потянулась за совком.
Я присела, чтобы помочь собрать осколки, но она мягко отодвинула мою руку. Не резко, не зло, однако так, что я сразу всё поняла. Куски фарфора она смела и выбросила в ведро, а отломанную ручку почему-то положила на подоконник. Я видела это, но спросить не решилась.
Потом мы молча доделали пироги. Разговаривать больше почти не получалось. Уехала я ближе к четырём. Валентина Павловна вслед сухо поблагодарила меня за помощь и закрыла за мной дверь.