«Икра пропала» — сказала я, уставившись на его стакан и припомнив недавний визит его мамы
Это было ужасно подло и совершенно неприемлемо.
Уже вечером Андрей набрал мать из прихожей. До комнаты доносились только его короткие ответы:
— Да, мам. Угу. Ладно. Я понял.
Потом он вернулся, сел напротив меня и некоторое время молчал, будто подбирал слова.
— Мама сказала, что ты у неё чашку разбила.
— Разбила, — ответила я.
— Юлия, она считает, что ты сделала это специально.
Я даже не сразу сообразила, что на это можно сказать.
— В смысле?
— Говорит, ты целую неделю молчала из-за той икры. А потом взяла и разбила.
— Я просто взяла её мокрыми руками, — произнесла я. — И не посмотрела толком, куда ставлю.
— Я ей так и объяснил.
— А ты сам как думаешь?
Андрей выдержал паузу. Потом пожал плечами:
— Я думаю, что вы обе взрослые женщины.
И вот это оказалось больнее всего за тот вечер. Не сама чашка, не даже подозрение. А то, что он занял место где-то посередине и решил, будто этого достаточно.
— То есть ты просто не хочешь вмешиваться, — сказала я.
— Я не хочу скандала.
— А я, по-твоему, хочу?
— Я такого не говорил.
— Ты вообще ничего не говоришь. Уже вторую неделю в этом доме ты просто молчишь.
Он поднялся и вышел на кухню. Я слышала, как хлопнула дверца холодильника, потом снова, как зашумела вода в стакане. Через несколько минут Андрей лёг рядом и почти сразу уснул. У него это получалось удивительно легко.
Наутро я позвонила своей маме. Сама не планировала. Хотела узнать, как отец, но, когда она ответила, спросила совсем о другом:
— Мам, если бы тебе от меня что-то было нужно, ты бы сказала?
— Конечно, сказала бы. А что случилось?
— Да ничего. Просто спросила.
— Юлия.
— Правда ничего. Лучше расскажи, как вы там с папой.
Она ненадолго замолчала, потом ответила:
— У нас всё нормально. А у вас?
— Тоже нормально.
— Ты мне это уже говорила, когда мы к вам приезжали.
Продолжать я не стала. Завершила разговор и почти сразу принялась искать такую же чашку.
Сначала открыла объявления. Вбила в поиск: «белый сервиз синяя кайма шесть чашек». Попадалось что-то похожее, но каждый раз было не то: где-то золотой ободок, где-то другой узор, где-то сами чашки слишком массивные. Один набор выглядел почти точь-в-точь, но продавался без одной чашки. Продавец честно указал: «неполный комплект». Я смотрела на это объявление несколько минут и не могла закрыть страницу.
Потом поехала по комиссионным магазинам. В первом мне сказали, что старой посуды у них хватает, но именно такой сейчас нет. Во втором продавщица долго выслушивала мои объяснения, потом вздохнула:
— Милая, ты её не найдёшь. Это ведь уже не просто посуда. Это память.
— Вот именно, — сказала я.
Она посмотрела на меня внимательнее.
— Свекровь?
— Свекровь.
— Тогда возьми другую, но хорошую, — сказала она. — Хорошие вещи все ценят.
Домой я вернулась раздражённая. Не на продавщицу. И даже не на Валентину Павловну. На себя. Потому что я понимала: дело было не только в разбитой чашке. Кажется, в тот самый миг, когда она разлетелась на осколки, я на какую-то секунду испытала облегчение. Может, даже злую радость. И вот эту секунду мне теперь предстояло помнить всю жизнь.
Через неделю я снова поехала к Валентине Павловне. Не предупредила заранее, но выбрала субботний день — в это время она почти всегда была дома. По дороге зашла в магазин возле её дома и купила большую керамическую чашку: светлую, простую, с толстыми стенками. Совсем не такую. Просто добротную.
Валентина Павловна открыла дверь, заметила пакет в моей руке, но ничего не спросила. Только молча отступила, пропуская меня в прихожую. Я сняла обувь, и мы прошли на кухню. Она поставила чайник.
— Я привезла вам чашку, — сказала я. — Понимаю, что она другая. Такой, как была, я не нашла.
Она достала чашку из пакета, повертела в руках.
— Спасибо, — произнесла наконец.
И поставила её на полку рядом с остальными, не отдельно.
Мы выпили чаю. Разговор держался на безопасных темах: вспоминали Матвея, её сестру и всякие домашние мелочи.