«Я не собираюсь содержать твою родню» — сказала Марина, повернувшись к Андрею
Этот поступок откровенно эгоистичен и унизителен.
— Будто ты к бабушке в больницу ни разу не пришла.
— Враньё. Я дважды к ней ездила.
— Мам, я же не утверждаю. Просто говорю, что там написали.
В тот семейный чат я с лета почти не заходила. Уведомления давно выключила: там с утра до вечера сыпались картинки с ангелочками, «доброго денёчка» и прочая мишура. Но тут открыла, стала читать. Про больницу Светлана написала вроде бы осторожно, без прямых имён. Только все и так поняли, в чей огород камень.
Андрей тоже увидел эти сообщения. Ничего толком не сказал — только буркнул, что у Светланы нервы сдают, и ушёл на балкон курить.
Конверт на его фамилию
Первый платёж Роман сорвал сразу.
Андрею позвонили где-то в середине октября, как раз перед Покровом. Он работает электриком в обслуживающей компании и в тот момент сидел в щитовой на девятом этаже, где связь ловит через раз. Потом уже сам перезванивал. Девушка из банка, как он потом пересказывал, постоянно сбивалась, извинялась и будто икала от волнения. Сообщила, что по кредиту Романа пошла просрочка, а раз Андрей указан поручителем, то ответственность за взнос ложится и на него.
Вечером он вернулся домой и почему-то очень долго отмывал руки под краном.
— Марина, — сказал наконец. — Тут такое…
— Я уже поняла, какое. Роман не внёс платёж.
— Его из доставки отстранили. Говорит, клиент написал жалобу, будто он заказ не привёз. А он, говорит, привёз. Разберутся ещё.
Что там на самом деле случилось с той жалобой, я так и не выяснила. Роман рассказывал одно, Светлана — совсем другое. Может, каждый видел свою правду. А может, оба что-то недоговаривали.
— Сколько нужно платить? — спросила я.
— Семь тысяч шестьсот гривен.
— И что Роман собирается делать? В банк он сам ходил?
— А зачем ему туда идти?
— Затем, что кредит оформлен на него. Пусть пишет заявление, просит отсрочку или реструктуризацию, если работу потерял. Такие случаи рассматривают. Надежда говорила, к её сестре почти каждый день кто-нибудь с подобным приходит.
— Марина, ему неловко.
— Машину в кредит брать ему неловко не было.
— Ну это же свои, — Андрей посмотрел на меня так, будто я вдруг стала чужим человеком. — Парню двадцать четыре, его с работы выгнали непонятно за что, а ты ему про заявления.
— В двадцать четыре года это уже не мальчик. Ты в его возрасте Ирину из роддома забирал.
Он промолчал. Подошёл к холодильнику, открыл дверцу, постоял перед полками, потом закрыл обратно, так ничего и не взяв.
— И чего ты от меня ждёшь?
Андрей сел за стол и провёл ладонями по лицу.
— Переведи со своей карты. Я с аванса отдам. Если сейчас не закрыть, пойдут штрафы, мне кредитную историю испортят. Я же хотел потом деньги на окна брать.
Окна. Вот про окна он вспомнил.
— Нет, — сказала я.
— Марина…
— Нет. Ты расписался поручителем — ты и разбирайся. Из своей зарплаты.
— У меня всего восемнадцать тысяч четыреста гривен! Мне что, месяц на десять тысяч восемьсот жить?
— Ага. Теперь ты тоже начал считать.
Он резко ударил ладонью по столешнице, сахарница подпрыгнула и звякнула крышкой. Но злость тут же будто вытекла из него. Андрей осел на стуле и уставился на свои руки, на сбитый ноготь большого пальца.
— Я ведь ей слово дал, — произнёс он тихо. — Светлане. Когда мать хоронили. Мы у ворот стояли, она плакала, а я сказал: не оставлю вас, ни тебя, ни Романа. Мать бы так же велела.
Я не нашла, что ответить. Просто поднялась и налила ему чай. Пить он не стал.
Утром я снова набрала Светлану. Уже в последний раз.
— Светлана, Андрею звонили из банка. Роман не платит. Давай спокойно подумаем, что делать. Может, пока машина ещё целая и нормальная, продать её и закрыть долг?
— Продать? — она даже рассмеялась. — А работать он на чём будет? На автобусе ездить?
— Он сейчас всё равно не работает.
— Это временно! Устроится. А пока Андрей поможет. Он же поручитель. Для этого поручителей и указывают, Марина, ты разве не знала?
Она сказала это совершенно прямо. Для этого, мол, и нужны.
— Светлана, ты понимаешь, что после такого платежа Андрей весь месяц будет жить на десять тысяч восемьсот гривен?
— А я на шесть тысяч четыреста живу. И ничего, жива пока. Вы в городе вообще не представляете, как люди выкручиваются.
— Представляю. Я двадцать два года сижу за столом с бормашиной, к вечеру спину разогнуть не могу.
— Ну так не мне жалуйся. Я за мамой горшки выносила, у меня тоже спина не железная.
Ещё минут пять мы перекидывались тем, кому тяжелее. Если со стороны посмотреть — нелепость. Две взрослые женщины по телефону меряются больными спинами и усталостью, будто от этого долг станет меньше.
— И ещё, — сказала она под конец. — Роман крыло помял. Ничего страшного, на парковке возле АТБ столбик зацепил. Там ремонта где-то на четыре тысячи восемьсот гривен. Андрей сказал, что посмотрит.
Значит, Андрей уже сказал. А мне — ни слова.
— Четыре тысячи восемьсот за крыло тоже из Андреевой зарплаты?
— Он сам предложил, — ответила Светлана. — Я его за язык не тянула. Хочешь — спроси.
И вот тут, сама не знаю почему, я ей поверила. Андрей вполне мог так сделать. У него всегда одинаково: сначала пообещает, а потом ходит с таким лицом, будто его кто-то обманул.
Я отключила звонок и поехала на работу. В двадцать седьмой маршрутке надрывалось радио, крутили какую-то старую песню из девяностых, водитель вполголоса подпевал. Я смотрела через стекло на мокрые тополя и думала уже не о кредите, а о каком-то давнем случае из детства в нашем посёлке.