Несправедливо, когда дом становится чужой клеткой.
– Ты что, правда собралась ехать? – мама наклонилась к открытому окну машины, зло поджав губы. – Перед Верой Сергеевной меня позоришь.
К этому моменту я уже успела выдернуть осот вместе с морковью и сердито бросить всё в ведро. Шла седьмая грядка, а до обеда оставалось ещё прилично времени. С веранды тянулся мамин голос: она устроилась на складном стуле и через забор беседовала с Верой Сергеевной, нашей соседкой по участку.
– Дочка приезжает, ей ведь дача нужна, – рассуждала мама. – Она тут отдыхает. В городе у неё что? Один асфальт кругом.
Я выпрямилась, сняла с руки перчатку и повернулась к ним.
– Вера Сергеевна, внесу ясность: дача нужна маме. А мне нужны нормальные выходные.

Соседка тихо фыркнула и тут же скрылась за смородиновым кустом. Мама, как всегда в такие минуты, сжала губы: при посторонних я сказала совсем не то, что ей хотелось услышать.
– Не сочиняй, Марина. В городе ты сидишь взаперти, а здесь свежий воздух.
– Воздух у меня и на балконе имеется, – ответила я. – Только до балкона не надо ехать сто километров.
– Сто? – переспросила Вера Сергеевна, даже секатор отложила. – Это в одну сторону?
– В одну. И обратно столько же. Каждую субботу стартуем в шесть утра.
– Велика беда, дорога, – отмахнулась мама. – Сидит за рулём, музыку слушает. Я бы и сама ездила, да зрение уже не то.
Вера Сергеевна покачала головой и перевела взгляд на веранду, явно подыскивая более безопасную тему.
– Зато перила у вас теперь нарядные, – сказала она. – Такой мятный цвет.
– Как в поликлинике, – немедленно отозвалась мама. – Это Марина выбрала. Хоть бы посоветовалась, я бы такой оттенок ни за что не взяла.
– Я советовалась, мама, – напомнила я. – Ещё в июне. Ты сказала: крась хоть в горошек, лишь бы не мне этим заниматься.
Вера Сергеевна кашлянула в кулак. Мама сделала вид, будто ничего не услышала.
– Краску я вообще-то покупала для своего балкона, – добавила я. – Только до собственного балкона по субботам я теперь не добираюсь.
Мама уже отвернулась и тыкала пальцем в дальний угол участка.
– Лук не бросай. Он у меня весь травой зарос. И клубнику посмотри, там усов – как у кота.
– Лук будет в следующую субботу, – сказала я. – Сегодня уезжаем в пять. В понедельник у меня квартальный отчёт, мне нужно выспаться.
– В пять? – мама даже приподнялась со стула. – Мы с Верой на вечер договорились, она пирог с вишней поставила. Поедем в девять, когда прохладнее станет.
– Я тебе ещё утром в машине сказала: выезжаем в пять.
– Мало ли что ты там говорила.
Она снова повернулась к забору и понизила голос ровно настолько, чтобы я всё равно прекрасно расслышала:
– Поворчит и прополет. Она у меня привычная.
Я молча сняла наколенники и положила их на ступеньку веранды. Тяпку отнесла в сарай, ведро с осотом вытряхнула в компостную кучу и повесила на гвоздь. Лук так и остался стоять в траве.
Без пяти пять я сложила в багажник мамину сумку с термосом и пустые банки, села за руль и опустила стекло.
– Мам, поехали.
Мама стояла у калитки рядом с Верой Сергеевной и демонстративно смотрела в сторону. Я коротко посигналила.
После её возмущённого упрёка у окна я спокойно сказала:
– Да, всерьёз. Я обещала уехать в пять. Значит, в пять и едем.
– А пирог? – растерянно спросила она.
Пирог уже несли. Вера Сергеевна вышла из своей калитки с формой, завёрнутой в полотенце; от неё ещё поднимался пар.
– Держи, Наталья, – сказала она маме. – Дома с чаем съедите. И Марине спасибо скажи, что она тебя вообще возит.
Мама забрала пирог, уселась рядом со мной и пристегнулась.