«И отдельный вопрос: почему примерка происходит именно в нашей спальне, да еще с параллельной ревизией комода, откуда она уже вытаскивает запасное постельное белье?» — возмущённо спросила Марина, замерев у входа в дачную кухню и прижимая к себе эмалированный тазик с отмытой редиской
Бесстыдное вторжение чужой жизни вызывает тихую ярость.
— Дмитрий, объясни мне, пожалуйста, по какой причине твоя троюродная племянница Кристина напяливает мой нарядный махровый халат, тот самый, что мне профсоюз на пятидесятилетие вручил? — Марина замерла у входа в дачную кухню, прижимая к себе эмалированный тазик с только что отмытой редиской. — И отдельный вопрос: почему примерка происходит именно в нашей спальне, да еще с параллельной ревизией комода, откуда она уже вытаскивает запасное постельное белье?
Дмитрий, который до этой минуты с большим вдохновением ковырял отверткой старенький транзисторный приемник на веранде, даже ухом не повел. Он только довольно прищурился на майское солнце, просачивавшееся сквозь густые плети дикого винограда, и поправил очки, сползшие на переносицу.
— Мариш, ну зачем ты сразу в наступление идешь? — миролюбиво произнес он, сдувая с какой-то шестеренки несуществующую пылинку. — Люди ведь с дороги. Из самого Харькова ехали на своем древнем «Ланосе». У них там после зимы дорога вместе со снегом сошла, подвеску всю вытрясло, нервы на последнем делении. Им бы прийти в себя, воздухом подышать, отдохнуть по-человечески. Я же тебе вчера по телефону говорил. Или не успел сказать? В общем, они у нас немного поживут. До середины июля. Пока у них в квартире капитальный ремонт: трубы меняют, стены долбят. Мы же не чужие люди, в конце концов. Савельевы мы или как?
Марина медленно поставила таз на кривоватый табурет. Еще вчера это майское солнце казалось ей мягким, добрым и сулящим нормальный дачный сезон, а теперь внезапно припекло как-то недобро. На календаре значилось шестнадцатое мая. До середины июля оставалось ровно два месяца. Два месяца рядом с харьковской родней Дмитрия, которую Марина видела всего один раз — на серебряной свадьбе свекрови. И то мельком, потому что тогда Кристинин отец, троюродный брат Игорь, умудрился случайно уснуть лицом прямо в заливном из судака.
— Два месяца? — очень тихо уточнила Марина, ощущая, как внутри нее просыпается строгий семейный ревизор с блокнотом и красным карандашом. — За наш счет? На шести сотках, где из благ цивилизации только биотуалет в пристройке и душ, который греется исключительно от хорошего настроения погоды? Дмитрий, у нас трое детей. Они, между прочим, едят так, будто их вырастили в спортлагере. Особенно Никита. Ему двадцать, организм у него все еще «растущий», а впереди сессия.
— Ой, перестань, Мариш, не делай трагедию из табуретки, — отмахнулся Дмитрий, пытаясь поймать на приемнике какую-то старую волну. — Где трое, там и пятеро поместятся. Ужмемся. Никиту отправим спать на веранду, девчонок поселим вместе, Кристину с Игорем — в гостевую. А еда… Ну что еда? Картошка своя есть, прошлогодняя. В погребе еще мешка два должны валяться. Да, проросла чуть-чуть, но глазки срежем — и нормально. Зелень скоро пойдет. Не баре, переживем. Как говорил мой покойный дядя Толя: жили скромно — нечего начинать роскошно.
В ответ на эту бодрую речь приемник издал страшный хрип, похожий на последнее слово утопленника, и окончательно замолчал. Марина посмотрела на мужа с глубоким, почти академическим сочувствием. Мужчины в пятьдесят пять нередко начинают совершать поступки, которые невозможно объяснить здравым смыслом: один покупает мотоцикл с пробегом больше, чем у междугороднего автобуса, другой внезапно закрашивает седину, а ее Дмитрий вот решил изобразить широкую душу и гостеприимного хозяина — за счет маминых нервов, семейного бюджета и последних остатков порядка.
К вечеру маленький дачный дом перестал быть спокойным семейным убежищем и стал напоминать Центральный вокзал Киева в самый загруженный час.
Харьковские гости въехали с таким размахом, будто собирались не переждать ремонт, а основать на участке отдельное поселение. Из багажника потрепанной машины на свет появились три гигантские клетчатые сумки, складной шезлонг, который Игорь немедленно разложил прямо посреди единственной живой грядки с сортовой клубникой, две пятилитровые баклажки мутноватой домашней наливки и кот весом тринадцать килограммов по имени Фёдор. Кот, едва ступив на дачную землю, деловито направился к Дмитриевым парадным калошам и оставил там первое авторское заявление о своем прибытии.
— Ох, Маринка, да у вас тут настоящий курорт! — прогремел Игорь густым басом и так хлопнул хозяйку по плечу, что редиска в тазу подпрыгнула. — Воздух какой! Не то что у нас возле химзавода. Крис, тащи вещи в дом! Где наша комната? На втором этаже? Замечательно! Чем выше, тем ближе к звездам и природе!
Кристина, барышня лет двадцати пяти, с воинственным макияжем и постоянным выражением легкой, но принципиальной обиды на лице, сморщила нос.
— Пап, тут пахнет сыростью. И обои какие-то старомодные. У меня от таких цветов настроение может испортиться на неделю. А вай-фай где? Мне надо выложить фото, что я на вилле.
— Вилла с удобствами по расписанию и кредитом под триста процентов, — пробормотала Марина себе под нос, наблюдая, как Кристина в грязных кроссовках уверенно шагает по свежевымытому линолеуму в коридоре.
Из глубины дома начали появляться законные жильцы дачи. Первой вышла семнадцатилетняя Алина. На голове у нее были огромные наушники, из которых доносилось глухое ритмичное бухтение современной музыки. Увидев Кристину, уже захватившую зеркало в прихожей и сосредоточенно подкрашивающую губы, Алина вытащила один наушник.
— Мам, это кто? Нам опять подселили людей из папиного генеалогического леса?
— Алина, вежливость — главное оружие нормального человека, — строго, но вполголоса произнесла Марина. — Это наши гости. На два месяца.
— На сколько?! — из кухни выглянула пятнадцатилетняя Полина, держа в руке половину батона с вареной колбасой. — Мам, у меня в июне важные экзамены! Репетитор сказал заниматься в тишине! А тут какой-то дядя уже растянулся на диване в гостиной и требует пульт от телевизора!
Словно специально подтверждая ее слова, из большой комнаты донесся раскатистый смех Игоря, заглушивший звуки старого разговорного шоу.
Последним со стороны сарая появился Никита. Он нес охапку дров для бани и выглядел мрачно, собранно и готово к любым неприятностям. Заметив кота Фёдора, который как раз примеривался точить когти о обшивку любимого Дмитриева кресла-качалки, Никита остановился.
— Отец, — позвал он Дмитрия. — На парковке чужая машина закрыла мне мопед. И из нее масло течет прямо на твой любимый газон. Тот самый, который ты три года поливал почти со слезами и называл английским.
Дмитрий, до этого усердно притворявшийся частью дачного пейзажа, сразу задвигался.
— Э-э, Никитушка, сынок, Игорь сейчас переставит! Игорь! Слышишь? У тебя там масло капает!
— Да брось ты, Димон, не капает, а благословляет землю! — отозвался Игорь с дивана, даже головы не повернув. — Машина — зверь! Немецкое качество, хоть и собирали ее в Запорожье. Маринка! А ужин у нас когда? Дорога вымотала, я от голода уже мысли слышу! Сейчас бы курочку, да с картошечкой!
Марина набрала в грудь побольше воздуха, на секунду прикрыла глаза и попыталась представить себя человеком мудрым, спокойным и выше бытовой суеты. Но уже было ясно: родня Дмитрия — это испытание куда серьезнее, чем плохая погода, сорняки и сломанный приемник вместе взятые.