«Поэтому с сентября я всю свою зарплату буду отправлять ей на карту, а семейные расходы пока возьмёшь на себя ты» — заявил Андрей, Валерия сжала мокрую губку у раковины и в недоумении прищурилась
Несправедливо и обидно: ответственность свалилась на неё.
Туалетная бумага, по их представлениям, сама нарастает на держателе, словно лишайник на дереве, а горячий ужин возникает на плите исключительно благодаря таинственной энергии женской самоотверженности. Что ж, раз так, Валерия решила: пора устроить Андрею экскурсию за кулисы семейного быта и показать, как именно крутятся все эти незаметные шестерёнки.
Начала она с самого простого. Общую банковскую карту, привязанную к её зарплатному счёту, Валерия в приложении заблокировала. Именно ею Андрей годами расплачивался на заправках, в автомагазинах и строительных отделах, покупая «необходимые мелочи»: саморезы, ароматизаторы в машину, тряпочки из микрофибры, омывайку и прочую дребедень, которая почему-то всегда считалась общей семейной потребностью.
Звонок от мужа поступил минута в минуту в половине второго.
— Валерия, у меня терминал пишет, что операция отклонена! — в голосе Андрея звучала почти паника. — Я на кассе стою, передо мной канистра омывателя и щётки для дворников, а за мной уже очередь шипит!
— Значит, лимит закончился, Андрей, — невозмутимо сказала Валерия, перебирая на рабочем столе чертежи. — Машина твоя? Твоя. Значит, и расходы на неё тоже твои. Я езжу на метро, дворники мне ни к чему. Рассчитайся своей картой.
— Ты издеваешься? — почти взвыл он. — Я же тебе нормальным человеческим языком сказал: всё до копейки перевёл маме! У меня на счету пятнадцать грн осталось до конца месяца!
— Тогда загляни к маме и попроси у неё на омывайку, — ласково посоветовала жена. — Она женщина отзывчивая, родному сыну наверняка выделит из пенсионных запасов. А можешь пройтись пешком. Кардиологи, между прочим, одобряют.
К вечеру Андрей вернулся домой таким хмурым, будто лично нёс на плечах грозовой фронт. В руках у него не было даже батона хлеба. Он опустился на табурет в прихожей, с раздражённым грохотом сбросил туфли: один ботинок закатился под вешалку, второй улетел почти к двери туалета.
— Перекусить есть чем? — буркнул он, появляясь на кухне.
— Пшённая каша на воде. Соль добавлена, — бодро сообщила Валерия, просматривая счета за газ. — Замечательная вещь для пищеварения. Очищает организм, дисциплинирует дух. Ложка лежит на столе.
— Валерия, прекрати цирк! — не выдержал Андрей и хлопнул ладонью по клеёнке так, что подпрыгнула солонка. — Ты взрослая женщина, а ведёшь себя как обиженная школьница! Я что, какой-то посторонней тётке деньги отдал? Родной матери! У неё бачок потёк, сантехник запросил две тысячи грн только за замену прокладок и механизма! Что ей теперь, в тазик ходить?
— Две тысячи грн за бачок? — Валерия подняла на него выразительный взгляд. — Напомнить, что у нас на кухне кран течёт уже вторую неделю? И кто сказал: «Не лезь, само не страшно, в субботу посмотрю»? Суббота прошла, кран продолжает капать, зато чужой сантехник прекрасно заработал за наш счёт. Кстати, раз уж мы заговорили о Галине Сергеевне, давай завтра к ней съездим. И бачок проверим, и здоровье навестим. Как раз суббота.
Андрей настороженно сощурился:
— Только без скандалов.
— Господи, да я сама деликатность, — Валерия опустила глаза обратно к квитанциям. — Правда, на цветы денег нет. Если что, сорвём у подъезда бархатцы, будет по-домашнему.
В субботу ровно к одиннадцати супруги прибыли к старому кирпичному дому с высокими потолками, где в просторной трёхкомнатной квартире жила Галина Сергеевна. В подъезде витал устойчивый запах старых ковров, мебельной полировки и жареных котлет, которыми соседи с первого этажа, кажется, кормили весь дом.
Свекровь открыла им в шёлковом халате с драконами, свеженапудренная, благоухающая дорогим кремом для лица и чувством собственного достоинства.
— Проходите, мои хорошие, — протянула она певуче, подставляя щёку сначала сыну, затем невестке. — Андрюшенька, мальчик мой, какой ты бледный. Валерия, ты совсем за мужем не смотришь. Лицо вытянулось, под глазами круги.
— Это у нас оздоровительный режим, Галина Сергеевна, — приветливо ответила Валерия, проходя в прихожую и внимательно оглядывая натёртое до блеска трюмо. — Разгрузочные дни по методу тибетских мудрецов. Очень сплачивает семью в период финансовой турбулентности. Ну что ваш фаянсовый страдалец? Уже не журчит?
— Ох, сантехник попался ужасный, — вздохнула свекровь, ведя гостей в гостиную. На круглом столике уже стояла вазочка с глянцевыми эклерами в шоколадной глазури. — Взял втридорога, натоптал в коридоре, да ещё и нагрубил, когда я попросила надеть бахилы. Пришлось потом клининг вызывать, чтобы плитку отмыли. Вот купила к чаю скромное угощение в кондитерской за углом. Там французская рецептура, очень приличное место.
Андрей уставился на эклеры так, будто перед ним лежало не пирожное, а спасательный круг посреди океана. Его рука уже двинулась к вазочке, но Валерия мягко перехватила ход событий.
— Ах, Галина Сергеевна, какая красота! — восхитилась она, опускаясь в кресло. — Знаю эту кондитерскую: по сто грн за штуку, если не ошибаюсь. Андрей, не тянись. У тебя холестерин, тебе пшёнка рекомендована. А мы, собственно, зашли обсудить оптимизацию ваших расходов. Раз мой муж перечислил вам всю зарплату без остатка, я полагаю, наша семья вправе увидеть смету спасательной операции.
Галина Сергеевна поджала губы. Фарфоровая чашка тонко звякнула о блюдце.
— Валерия, по-моему, это уже неприлично. Денежные отношения матери и сына не должны превращаться в рыночный торг.
— Никакого торга, исключительно аудит, — Валерия достала из сумочки блокнот и ручку с погрызенным колпачком. — Итак. Позавчера Андрей перевёл вам тридцать восемь тысяч четыреста грн. Бачок — две тысячи. Клининг — допустим, тысяча двести. Эклеры — четыреста. Где оставшиеся тридцать четыре тысячи восемьсот?
— Валерия! — рявкнул Андрей, покраснев до самых ушей.
— Помолчи, кормилец, — спокойно остановила его жена. — У нас дома из белка осталась половина пачки творога, у Полины нет осенних сапог, а девятнадцатилетний парень пьёт настой шиповника вместо нормального обеда. Мне правда очень хочется понять, куда ушли деньги, на которые моя семья должна была жить целый месяц.
Галина Сергеевна выпрямилась. За секунду она превратилась в неприступную крепость из бархата, пудры и гранитного достоинства.
— Если тебе так необходимо знать, Валерия, — холодно произнесла она, — я внесла первый платёж за массажное кресло с нефритовыми роликами. Моей спине требуется ежедневное расслабление. Участковый врач давно говорил, что мне нужна физиотерапия. Андрей прекрасно знает, как я мучаюсь по ночам.
В гостиной повисла такая тишина, что стало слышно, как за окном сухой жёлтый лист сорвался с ветки и зашуршал по подоконнику.
Андрей медленно перевёл ошеломлённый взгляд с матери на вазочку с эклерами, затем — на коробку в углу комнаты, обмотанную пупырчатой плёнкой и украшенную ярким логотипом японской медицинской фирмы.
— Мама… — с трудом выдавил он. — Ты же сказала, что тебе нечем платить за квартиру и что тебе грозят отключить отопление.
— Отопление отключают, если не платить несколько месяцев, сынок, — с лёгким превосходством ответила Галина Сергеевна. — А акция на нефритовые ролики заканчивалась в пятницу. Скидка сорок процентов! Нужно уметь расставлять приоритеты. Ты мужчина, заработаешь ещё. В конце концов, у Валерии есть накопления на чёрный день. Я ведь знаю, что вы в прошлом году никуда не ездили отдыхать.
Валерия неторопливо поднялась с кресла, поправила юбку и аккуратно убрала ручку обратно в сумку. На её лице было то безмятежное спокойствие, которое бывает у человека, пережившего очередь в ЦНАП и вышедшего оттуда духовно просветлённым.
— Приоритеты у вас расставлены просто великолепно, Галина Сергеевна, — сказала она ровно. — Блестяще, без единой ошибки. Андрюшенька, доедай эклер, если совесть позволит, и пойдём. Нас ждут большие свершения.
Всю дорогу домой Андрей молчал, глядя в окно дребезжащего троллейбуса. Валерия тоже не произнесла ни слова. Она не упрекала, не вздыхала театрально, не возводила глаза к потолку и не читала моралей. Женщина с опытом прекрасно знает: правильно выдержанная пауза в семейной драме действует сильнее любого монолога из пьес Карпенко-Карого.