«Мам, ну правда, сколько это будет продолжаться?» — спросила Полина, сжав телефон и едва сдерживая слёзы
Несправедливо, что доброта так дорого стоит.
— Снова? — голос Полины заметно дрогнул, хотя она изо всех сил пыталась говорить спокойно, словно речь шла о пустяке, а не о новой дыре в их и без того натянутом семейном бюджете. — Мам, ну правда, сколько это будет продолжаться?
В телефоне тут же посыпались объяснения — быстрые, спутанные, срывающиеся одно на другое. Наталья Сергеевна говорила так, будто боялась: дочь сейчас не выдержит и просто нажмёт отбой.
— Я ведь не нарочно! — зачастила она. — Кран вдруг щёлкнул, вода как хлынет, я растерялась, вызвала мастера… Он посмотрел, что-то там подтянул, покрутил и сказал: менять надо весь узел, иначе завтра соседей зальём. А пенсия только пришла, я уже прикинула — на продукты хватит и коммуналку закрою, а тут разом — минус пять с половиной тысяч гривен.
Полина закрыла глаза и сильнее сжала телефон в ладони, словно могла удержать остатки терпения одним этим движением. За столом, на узкой кухонной табуретке, сидел Дмитрий. Он молчал, но смотрел на неё с таким тихим сочувствием, что от этого становилось ещё больнее. В их съёмной двухкомнатной квартире на окраине всё было рассчитано до копейки: старая мебель, холодильник, который время от времени глухо постукивал, и плотная кухонная тишина, в которой отчётливо слышалось, как капает вода из их собственного крана. Его, кстати, мастер из управляющей компании обещал починить уже третий месяц.
— Хорошо, мам, — наконец выдохнула Полина. — Сейчас переведу. Только, пожалуйста, постарайся без новых неожиданностей. У нас тоже каждая трата расписана заранее.
Наталья Сергеевна мгновенно принялась благодарить. Уверяла, что в следующем месяце обязательно всё наладится, что это просто неудачный период, что «жизнь сейчас такая». Полина слушала, машинально кивала, хотя мать всё равно не могла этого увидеть, и ощущала, как внутри снова затягивается тугой узел. Схема давно стала привычной: неприятность, звонок, просьба, перевод, обещания — и тишина ровно до следующей беды.
Она открыла банковское приложение, отправила деньги и посмотрела на остаток. Цифры неприятно кольнули, будто кто-то провёл по нерву. Полина положила телефон на стол и провела ладонью по лицу, пытаясь стереть усталость.
— Прости, — негромко сказала она Дмитрию. — Опять мама. Я просто не могу отказать…
Он без слов придвинул к ней кружку с уже остывшим чаем.
— Ты не должна тянуть её на себе, — произнёс Дмитрий спокойно, без раздражения и упрёка. — Но я понимаю, почему ты это делаешь.
Полина едва заметно кивнула. Да, она и сама всё понимала. И он понимал. Только легче от этого не становилось.
Наталья Сергеевна жила в старом кирпичном доме почти в центре — в той самой квартире, где прошло детство Полины. Жильё осталось от бабушки, и Полина до сих пор помнила особенный запах тех комнат: пыльные книги, корица, старое дерево. Казалось, он навсегда впитался в стены. А они с Дмитрием снимали квартиру на городской окраине, среди новостроек, которые появлялись быстрее, чем к ним успевали проложить нормальные дороги. Каждый месяц аренда забирала почти треть их общего дохода.
Мать ни разу не поинтересовалась, справляются ли они сами. Не спрашивала, смогут ли когда-нибудь взять ипотеку, думают ли о ребёнке, хватает ли им на жизнь. Она просто звонила, когда у неё возникала очередная проблема, а Полина снова переводила деньги.
В один из вечеров, когда за окном висел мелкий холодный дождь, а на кухне пахло ужином, разогретым в микроволновке, вдруг прозвенел дверной звонок. Полина вздрогнула: они никого не ждали.