«Ей одной теперь много места ни к чему» — Алёна застыла на пороге, обнаружив чужие чемоданы и детские игрушки в своей прихожей
Это мерзко и бесчеловечно, до боли несправедливо.
И, не повышая голоса, отчеканила:
— У вас есть два варианта. Либо вы сейчас сами выходите из моей квартиры, либо я звоню в полицию и показываю документы на жильё.
Татьяна Олеговна побледнела так, будто с неё в один миг сошла вся краска.
— Ты не решишься…
— Хотите убедиться?
Муж Кристины уже молча помогал детям надевать куртки, стараясь не смотреть ни на тёщу, ни на Алёну.
— Всё, дети, собираемся. Быстро.
— Куда это вы собрались?! — сорвалась Татьяна Олеговна. — Она не в себе! Вы что, не видите?
Алёна резко обернулась к ней.
— Нет, Татьяна Олеговна. Как раз сейчас я вижу всё яснее, чем когда-либо за последние годы.
Она шагнула ближе.
Настолько близко, что свекровь непроизвольно отступила назад.
— Вы рассчитывали, что я сломаюсь. Что после похорон останусь беспомощной, растерянной, удобной. Думали, можно будет просто зайти сюда, поставить свои коробки и начать командовать моей жизнью.
— Не неси чушь…
— Чушь — это появиться с вещами в моей прихожей через несколько часов после похорон Артёма.
Кристина вдруг не выдержала и выпалила:
— Да мама просто боялась, что потом ты вообще нас сюда не пустишь!
Алёна посмотрела на неё спокойно.
— И правильно боялась.
В комнате повисла тишина.
Плотная. Тяжёлая. Почти физически ощутимая.
Алёна открыла шкафчик у входа, достала связку запасных ключей и несколько секунд смотрела на неё, словно видела впервые. Потом протянула ладонь.
— Ключи.
Татьяна Олеговна не шелохнулась.
— Я сказала: ключи от моей квартиры.
— У меня ничего нет.
— Не лгите.
Кристина тихо, почти умоляюще произнесла:
— Мам…
Свекровь медленно опустила руку в сумку. Порывшись внутри, вытащила ключ и швырнула его на тумбу. Металл резко звякнул о дерево.
И именно в эту секунду Алёна вдруг поняла: слёз больше не будет.
Совсем.
Они закончились ещё там, на кладбище, вместе с последним комом земли, упавшим на крышку гроба.
Здесь внутри остались только злость и глухое, ледяное чувство предательства.
Потому что эти люди не смогли подождать даже до вечера.
Не позволили ей побыть вдовой хотя бы один день.
Они пришли не поддержать.
Они пришли занимать место.
Когда дверь за родственниками наконец захлопнулась, квартира будто провалилась в пустоту. Внезапно стало так тихо, что у Алёны зазвенело в ушах.
Она медленно прошла на кухню.
На столе стояли чужие кружки. Лежал разрезанный хлеб. Смятая салфетка валялась рядом с тарелкой.
Всё выглядело так, словно здесь только что прошёл налёт.
Алёна подошла к раковине, остановилась, а потом одним резким движением смахнула со стола всё, что там было.
Чашка с треском разлетелась о плитку.
Ложки со звоном покатились в разные стороны.
Она вцепилась пальцами в край столешницы и начала часто, тяжело дышать.
Но даже теперь заплакать не получалось.
Только плечи мелко подрагивали — не от горя уже, а от ярости.
Через несколько минут зазвонил телефон.
Татьяна Олеговна.
Алёна сбросила вызов.
Экран тут же загорелся снова.
Потом одно за другим посыпались сообщения.
«Как тебе не стыдно».
«Артём бы тебе этого не простил».
«Ты сама разрушила семью».
«Нельзя быть такой жестокой».
Алёна несколько секунд смотрела на эти строки, затем спокойно выключила телефон.
После этого вернулась в прихожую, собрала оставшиеся чужие пакеты и молча выставила их за дверь.
А затем вызвала мастера, чтобы срочно заменить замки.
Потому что теперь она слишком отчётливо понимала простую вещь: если сегодня отдаст хотя бы сантиметр, завтра её начнут вытеснять уже из собственной жизни.
Поздно вечером Алёна открыла шкаф в кабинете Артёма.
Она перебирала бумаги почти машинально, не надеясь найти ничего важного, когда вдруг увидела знакомый плотный конверт.
Внутри оказалось завещание.
Старое, оформленное ещё несколько лет назад.
Алёна медленно опустилась в кресло и впервые за весь день по-настоящему закрыла глаза.
Артём всё понял ещё при жизни.
Он оставил квартиру ей.
Полностью.
И внизу, отдельной строкой, его рукой было написано:
«Алёна, если мама начнёт давить — не уступай никому. Это твой дом».